Будьте в курсе самых актуальных событий города.

Стали свидетелем событий? Сообщите нам об этом.

Предложить новость

Главная \ Персона \ Николай Гурьянов: "Пешком от Ленинграда до Берлина с рацией"

Николай Гурьянов: "Пешком от Ленинграда до Берлина с рацией"

 

Четыре часа общения с ветераном Великой Отечественной войны Николаем Гурьяновым пролетели незаметно, на одном дыхании. Он оказался удивительным собеседником: рассказывал вкусно, образно, позитивно. С первой минуты стало ясно, что ему очень нравится жить и он полон энергии, несмотря на свои девяносто.

 


 

 

гурьянов1

- Николай Ильич, жизнь Вашего поколения на «до», «во время» и «после» разделила война. Расскажите об этом.

 

-  Моя семья перебралась в Ивантеевку в 1933 году, мне было восемь лет. Отец работал на трикотажной фабрике имени Дзержинского, мы делили ещё с двумя семьями одну тридцатиметровую комнату, разделённую занавесками.

Когда пришло время получать паспорт, я отправился в Пушкино (паспортный стол находился там) с утра пораньше – хотел поскорее управиться. Выхожу оттуда, а напротив – здание военкомата и огромный репродуктор на столбе, из которого Левитан сообщает о начале войны. Это было 22 июня 1941 года. Мы воспитывались в патриотическом духе, и все рвались на фронт, но по малолетству меня, конечно, тогда не взяли. Пришлось поработать на фабрике до совершеннолетия, там я получил специальность электрика, которая во многом определила мою будущую жизнь.  

Не успело мне исполниться 18, как пришла повестка из военкомата – получить три буханки хлеба и оправляться на сборный пункт. Обучаться военному делу наш призыв отправили в запасной полк под Киров, он располагался в переоборудованной церкви, где в три этажа были установлены настилы с койками. Три месяца нас обучали и откармливали: мы все были такими тощими, что в бойцы не годились.

Гурьянов рейхстаг 1945

По пути на наш первый фронт, Ленинградский, мы остановились на каком-то полустанке: нужно было пропустить поезда с ранеными, которых везли в тыл. Вот тут я впервые увидел, что делает с людьми война: они ехали в крови, без рук, без ног. Пока была стоянка, мы высыпали из вагонов, соорудили костерки и стали кашеварить ужин из своих сухих пайков. Когда дали сигнал возвращаться в эшелон, откуда ни возьмись появилась стая птиц, и одна из них уселась мне на голову. Я хотел её потрогать, но успел лишь почувствовать под пальцами гладкие перья – она упорхнула. Ребята, которые всё это видели, единодушно решили, что это примета, но хорошая или плохая – мнения разделились. Кто-то говорил, что мне не пережить первого же боя. После картины с ранеными это окончательно выбило меня из колеи, расстроился. Если бы я знал, что птица счастливая и идти мне до самого Рейхстага!

Я ведь в итоге побывал на трёх фронтах: снимал блокаду на Ленинградском, воевал на Втором Прибалтийском, на Первом Белорусском. Начинал под Старой Руссой, с боями прошёл Латвию, Польшу, Белоруссию, Восточную Пруссию, с Одера на Берлин. Почти всюду пешим ходом.

По прибытии на фронт меня как электрика сразу определили во взвод связи. Пришлось изучать всевозможные разновидности приёмников-передатчиков и радиостанций – и тех, что использовали наши войска, и трофейных, в том числе со сбитых вражеских бомбардировщиков. Азбуку Морзе нужно было читать слёту, ключ телеграфа – как продолжение руки, а в кармане лежали переговорные шифровальные таблицы, которые в случае угрозы плена нужно было уничтожить.

Мы, радисты, всегда были под ударом: немцы пеленговали наши сигналы и вели прицельный огонь, поэтому приходилось постоянно перемещаться, оставаясь в гуще событий. Бой начинается с артподготовки, которая нарушает укрепления и связь противника, после неё выступает пехота, а с ней радиостанцию включаю и я. Моя задача – обеспечивать связь со штабом, сквозь грохот сражения кричу: «Немедленно подайте огурцов, горох на исходе!». Это, конечно, не продукты, а кодовые названия боеприпасов. Если противник передислоцируется, я сообщаю в штаб координаты, и наша артиллерия начинает бить туда.

Не обошлось без ранений. Всю жизнь ношу осколок снаряда во лбу – врачи не разрешили вынимать, потому что рядом проходят кровеносные сосуды, питающие глаза, и я могу ослепнуть. Второй осколок достали из затылка – уйди он на пару миллиметров глубже, задел бы мозжечок. Получил их, когда форсировали Западную Двину на плоту и рядом разорвался снаряд. Рации достался осколок побольше  ̶  пробил её насквозь так, что можно было кулак просунуть.

Однажды я порвал собственную похоронку! Попал в госпиталь, в штабе меня сочли пропавшим без вести. Возвращаюсь, а писарь уже собрался отправлять домой на меня похоронку...

 

- У Вас есть простреленная пилотка, расскажите её историю!

 

- Уже в Берлине в меня стрелял снайпер. Рядом был санитар – его убил, а я отпрянул, и на мне он лишь насквозь прострелил пилотку. Храню её до сих пор, правда, звёздочку на память у меня ещё там выпросил солдат-американец.

Взятие Берлина оставило неизгладимые впечатления, Гитлер приказал удерживать город любой ценой, дрались немцы ожесточённо. Когда мы добрались до центра, туда с нашей стороны можно было попасть только через единственный мост через Шпрее – мост Мольтке. Остальные немцы успели подорвать, а по нему за 15 минут до нас возвращался в рейхстаг Геббельс. За мостом было шесть линий баррикад! Тот, кто рассказывает, как гулял в это время по городу, врёт – в те дни там головы было невозможно поднять, полегло 300 тысяч наших ребят.

И вот мы у Рейхстага, рация выключена – больше не нужна. 30 апреля. Идут локальные бои, город пылает, на отбитых участках работают сапёры. Нас, радистов, попарно поставили принимать капитуляцию высшего немецкого командования – тех, что засели в трёх подземных этажах под зданием в госпитале. Толстые железные двери пришлось пробивать огнемётами, а потом в отверстия пускать газ, только так их и выкурили. Немцы выходят, нашивки  ̶  знаки различия срезаны, сдают оружие, мы забираем у них документы. Подходят две дамы-офицеры: одна с чемоданчиком, вторая – с узелком за плечами. Жмутся, что в них – не отвечают. Досматриваем – в чемодане оказывается радиоприёмник, из него музыка начинает греметь на всю улицу; а в узелке – два пакета. В первом – вагон и маленькая тележка всевозможных таблеток, а второй оказывается полон противозачаточных средств. Все смеются, что застенчивые «дамочки» прихватили самое нужное, и пропустили их.

Три дня мы провели в Берлине, а потом под духовой оркестр нас проводили в городок Крамниц в семи километрах от Потсдама. Когда объявили о Победе, очень хотелось домой! Но демобилизовали только тех, кому было за пятьдесят, а нас оставили в Германии ещё на пять лет служить в оккупационных войсках. Выдали нам синие брюки, новые гимнастёрки и ремни с пряжкой-звездой, поставили задачу – следить за порядком, вылавливать оставшихся фашистов. Там я получил ленту старшего сержанта (становиться офицером не захотел, семи лет службы мне хватило) и начал заочно учиться в техникуме  – очень хотел продолжить образование.

В 1950 году, наконец, вернулся домой в Ивантеевку, мама меня не сразу узнала – уходил ведь совсем мальчишкой.

 

 - Как сложилась Ваша послевоенная жизнь?

 

- Во Фрязине как раз открылся электровакуумный техникум, мне предложили там учиться и преподавать электромонтажное дело одновременно. После защиты диплома я так и остался там на педагогической работе, параллельно завершил инженерное образование во Всесоюзном заочном политехническом институте (ВЗПИ). Больше меня учиться не отпустили, дали жильё прямо на территории предприятия, заведовать лабораторией и преподавать дисциплину – вакуумную технологию. Потом перевели на Завод-ВТУЗ Московского ордена Ленина Энергетического института при НИИ электронной техники (сейчас  ̶  НИИ ЭТ – ФГУП «НПП «Исток»), где я работал до пенсии. Личная жизнь тоже сложилась: в 1954 году женился, вырастил двух сыновей (оба, когда выросли, надели погоны), у меня четыре внука и правнук. 

 

- Сегодня Вы продолжаете активную жизнь, являетесь частым гостем в школах, ведёте уроки мужества. Как ребята Вас принимают?

 

- Прекрасно! Неправильно думать, что сегодняшним школьникам ничто не интересно. Напротив, они так цепко расспрашивают обо всём, а когда полтора – два часа слушают мои рассказы, в классе тихо так, что слышно пролетающую муху.

 

- Если бы к Вам в руки сегодня вновь попал передатчик, сможете передать сигнал на «морзянке», не забыли?

 

– Запросто! В буквенном тексте, конечно, ошибок наделаю, потому что его сложнее воспринимать на слух, сигналы короткие. А цифровой – легко! 

 

- Николай Ильич, при общении с Вами чувствуется, что Вам и сегодня очень интересно жить, дадите фору многим молодым. Откуда Вы черпаете силы? 

 

- Я всегда был крепкого здоровья, спортивным, увлекался лыжами. Зарядку время от времени делаю и сегодня, но главная физкультура у меня – в саду-огороде, в двух километрах отсюда, туда и обратно всегда хожу пешком. Я всё ещё пехота (смеётся).

А ещё я никогда не умел скучать: работа, семья, книги, радио, кино, машина, походы в лес по грибы и просто погулять по окрестностям – мы, например, пешком ходили в усадьбу Брюса в Монино. В мире бесконечное множество интересных вещей, жизнь вообще очень захватывающая штука. Я много повидал и не жалею об этом. Хотелось бы пожить ещё: очень интересно, что будет дальше.

Беседовала Ольга Соболевская

Поделиться: